Inside_content_bg_top
Inside_content_bg_bottom

Исследование Вернуться к списку »

Курс «История экономических трансформаций в СССР и Российской Федерации (1985-1999)»

В международной практике распад СССР и рыночные реформы в России стали первым в мировой истории опытом посткоммунистической трансформации мировой сверхдержавы, которая на протяжении более семидесяти лет исповедовала ценности коммунизма. С этой точки Россия стала своеобразным главным научным полигоном, где прошли «проверку» на состоятельность различные экономические и социальные концепции, лежащие в основе западного типа культуры, причем эта «проверка» исключительно благодаря России, не закончилась глобальной катастрофой. Речь, в частности, идет не только о том, что процесс распада СССР носил быстрый и относительно мирный характер, но, прежде всего, о сохранении российским политическим руководством постоянного контроля над огромным ядерным потенциалом бывшего Советского Союза.

Введение

Рыночные реформы в Латинской Америке, государствах Центральной и Восточной Европы и новых постсоветских государствах в конце XX века поставили в центр международной экономической науки вопросы развития стран с переходной экономикой. Однако никаких серьезных научных теорий такого перехода не было. Более того, сама идеология транзита отвергалась частью экономистов и историков, стоящих на классических позициях. Американский политолог и социолог польского происхождения, один из главных идеологов глобализации, профессор Збигнев Бзежинский (Zbigniew Kazimierz Brzeziński) уже в 1997 году писал: «Не существует никаких серьезных сравнительных экономических исследований, которые могли бы содержать систематический анализ или хотя бы только концепции. До сих пор не существует ни реальной модели, ни исторически подтвержденного прецедента, который мог бы служить основой эффективного планирования широкомасштабной и длительной политики трансформации». Тем не менее, в конце ХХ века масштабные трансформации в политической, экономической и социальной жизни многих стран и народов стали, что называется, частью повестки дня.

Особое место в этих процессах занимают посткоммунистические трансформации прежних социалистических стран Европы, бывших союзных республик СССР, и особенно России, анализу которых посвящена многочисленная отечественная и зарубежная литература. Однако осмысление этого явления не выглядит завершенным, более того, можно констатировать нарастание своего рода мифотворчества в оценке происходящего. Ключевой причиной роста мифотворчества стали многочисленные попытки ученых выявить эффекты эволюции социальной системы путем сопоставления уже реализованных решений с потенциально возможными. В этой ситуации исследователь вступает в довольно опасную область предположений, где его личные представления о целесообразности могут взять верх над объективностью. Хотя, со стопроцентной уверенностью можно сравнивать эффективность только уже реализованных на практике стратегий, все остальное – остается в сфере вероятности.

Несмотря на то, что эпоха последней российской модернизации ХХ века все дальше уходит в прошлое, ее место в нашей «картине Мира-Истории» еще не устоялось, оценки колеблются между двумя крайностями, а само отношение к «перестройке» и «радикальным реформам» является инструментом консолидации различных общественных групп, поскольку позволяет легко отличать «своих» от «чужих».

Сегодняшнее положение дел с «рассыпавшимися розно» теориями, концепциями, интерпретациями истоков и уроков последней российской модернизации (или «системной трансформации», если выбирать более нейтральный термин, не влекущий за собой немедленных споров по поводу целевой модели перемен и ее места на «шкале исторического прогресса») является объективным. Процесс глубинных общественных перемен является крайне сложным объектом для изучения, особенно, если исследователи являются его современниками, т.е. «включенными наблюдателями».

Собственно, сама идея найти какое-то «окончательное решение», дать раз и навсегда устоявшуюся оценку последним российским реформам есть некий интеллектуальный миф, и говорить можно лишь о спектре разнообразных теоретических конструкций (для науки), либо «букете» интерпретирующих нарративов (для общества), сохраняющих логику и работоспособность только в системе неких изначально выбранных допусков и ограничений. В конечном счете, консенсусное отношение к современной российской истории формирует государство, облекая его в лозунги лидеров, образовательные стандарты и вопросы для ЕГЭ. Проблема заключается в том, что «официальное отношение» пока еще окончательно не сложилось и на государственном уровне. В результате наши общие знания об «эпохе перемен» (в том числе и научные) представляются сегодня скорее некой неустойчивой конструкцией, нежели хорошо обтесанным камнем, прочно уложенным в основание новой российской истории. Но, не имея надежной опоры в понимании прошлого, трудно проектировать будущее.

Попытки найти согласие по поводу определения сути происходившего в 1985-1999 года пока остаются незавершенными, поскольку понятийный аппарат общественных и гуманитарных наук перегружен идеологическими и этическими ассоциациями, а сами термины имеют много противоречащих друг другу смыслов, к тому же динамично меняющихся. Нет согласия по поводу того, что считать «истинной демократией», «истинным рынком», «подлинным федерализмом» или «возрождением страны», как и единства представлений о конечной цели реформаторского (модернизационного, трансформационного) «проекта». Отсюда возникают проблемы с определением критериев успешности того, что было сделано.

Те, кто в середине 1980-х – 1990-х годах занимались антикризисным управлением в масштабах огромной страны, каждый день «делали реформы», не имели времени на философские рефлексии и мало заботились о поисках точного названия тому, что в итоге получалось. Сегодня принято считать, что в отличие от Китая, который использовал «генетический» (иными словами, «суверенный») подход в проведении реформ, постсоветские страны (Россия, Балтия, СНГ, Центральная и Восточная Европа) осуществили «переход через заимствование» институтов рынка и демократии. Но как бы ни был широко распространен концепт трансформации «путем заимствования», как бы старались обвинить советских и российских реформаторов в некритичном насаждении чужих идей, использование механизма перехода к рыночной экономике стало выбором не идеологическим, а прагматическим и инструментальным. Именно предельный прагматизм, когда полезное «ядро» инокультурных (неважно, западных или восточных) концепций используется самым активным образом, а идеологическая «оболочка» отбрасывается за ненадобностью, всегда был свойственен творческому российскому менталитету, способному успешно использовать какой-нибудь «чужестранный предмет» таким оригинальным способом, который и в голову не мог прийти его создателям.

Если рассматривать весь период 1985-1999 годов в совокупности, то действия реформаторов сочетали в себе в терминологии выдающегося русского и советского экономиста Николая Дмитриевича Кондратьева (1892-1938) «генетический подход» (методы экстраполяции тенденций развития экономики) и «телеологический подход» (методы достижения независимой целевой установки в перспективный период). Точно так же, как и Китай, Советский Союз, а затем и Россия «переходили реку, нащупывая камни». Разница была в том, что в Китае основная направленность реформ была всем ясна и никогда не изменялась, а в СССР и России в силу конкуренции идей и политических сил, вступивших в острую схватку за право определять будущее страны, целевые указатели «на том берегу реки» нередко менялись или соперничали друг с другом.

Существует множество определений тем событиям, которые произошли в конце ХХ века в СССР, России, а также на всем постсоветском пространстве, включая страны бывшего социалистического лагеря. «Выход из застойного состояния», «попытка вернуться к исходному гегемонистскому проекту построения социализма», «демонтаж политической системы», «переход к рынку и демократии», «революция», «ускорение эволюционного развития за счет административно-силового вмешательства в механизмы функционирования общества», «системная трансформация» - за каждым термином стоят большие теории и научные школы.

В качестве иллюстрации можно привести несколько примеров.

Выдающийся специалист по экономической истории профессор Владимир Александрович Мау называет 1985-1999 годы временем «революционной трансформации», поскольку в этот период одновременно происходили четыре трансформационных процесса в условиях коллапса государства:

  • «кризис индустриального общества, трансформация экономической и социальной структуры общества в постиндустриальную;
  • кризис коммунистической системы;
  • макроэкономический и финансовый кризис;
  • политический кризис, или полномасштабная революция».

Известный российский историк и политолог, академик РАН Юрий Сергеевич Пивоваров считает события в СССР и России конца ХХ века «номенклатурной революцией» - революцией управляющего сословия за обладание собственностью. По его мнению, советский режим рухнул, потому что «он не решил двух основополагающих проблем, которые должно решить каждое общество: проблему трансляции власти и проблему трансляции собственности. Ю.С. Пивоваров, в частности, пишет: «главное состоит в том, что впервые в истории управляющий класс пожертвовал системой, пожертвовал идеологией и другими важными вещами, но сохранил себя и стал собственником. Отчасти, разумеется, этот класс поделился приобретенным с рядом новых игроков».

Доктор исторических наук, профессор Инесса Сергеевна Яжборовская, анализируя конкретный опыт трансформационного перехода на примере ряда государств бывшего «советского блока» и бывших союзных республиках СССР, отмечала, что в конце 1980-х – начале 1990-х годов страны Центральной и Восточной Европы, «как и занятые переходом к самостоятельному быту советские республики, переживали сходные, но разной интенсивности процессы: механизмы создания нового общественного устройства складывались сообразно возможностям сил, задействованных в процессах трансформации, их готовности проектировать и реализовать коренные преобразования». При этом, «вначале ни у кого не было четкого понимания главных целей перемен».

С точки зрения руководителя Финского центра передовых исследований «Возможные направления российской модернизации» (Centre of Excellence «Choices of Russian Modernisation») профессора Маркку Кивинена (Kivinen, Markku), «перестройка» начиналась «как утопический проект, нацеленный на реализацию теоретической модели реорганизации международного социализма, и как политический проект, нацеленный на воссоздание благоприятных условий для деятельности институциональных структур социалистического общества, а также восстановление господства как политической, так и экономической элиты», который в итоге потерпел поражение. В основе подхода М. Кивинена лежит культурологическая модель, рассматривающая «перестройку» как попытку восстановить первозданную чистоту «мифа о социализме» и «перезагрузить реальность», исправляя «поврежденную» за многие десятилетия советскую действительность в соответствии с исходными идеологическими «кодами». С точки зрения финского исследователя: «Россия являет собой идеальный эмпирический случай, позволяющий глубже исследовать эволюционный характер модернизации, с учетом того, что она сочетает в себе аспекты вестернизирующей модернизации, модернизации советского толка, некоторые антимодернизационные или традиционалистские тенденции в форме панславизма или «евразианизма», а также новые варианты модернизации, поддерживаемые так называемой группой БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай), члены которой представляют собой восходящие мировые державы, которые – по крайней мере, отчасти – отрицают все предыдущие модели».

Своеобразным «экономическим» аналогом культурологической модели модернизации М. Кивинена могут являться разработки известного американского ученого, лауреата Нобелевской премии по экономике 1980 года, профессора Лоуренса Клейна (Lawrence Robert Klein), которые условно можно назвать теорией «полярных крайностей». В основе его подхода лежала идея резкой смены парадигмы, когда при переходе к рыночной системе происходит своеобразный «зигзаг истории» и на смену одному модельному принципу приходит прямо противоположный.

Советский модернизационный проект

Несколько раз в течение XX века облик нашей страны, которая носила разные имена, но всегда оставалась Россией, радикально менялся.

В результате большевистской модернизации во многом патриархальная Российская Империя превратилась в современную индустриальную державу – Союз Советских Социалистических Республик. Экономическая мощь СССР, с одной стороны, возникла и окрепла за счет невиданного национального самоистребления, когда в горниле перемен исчезли целые социальные группы прежнего российского общества. С другой стороны, экономические успехи стали предметом гордости и стимулом к новым победам для новых поколений советских людей. Такой противоестественной раздвоенности общественного сознания способствовало закрепление коммунистической идеологии как единственно верной, единственно возможной и объективно исторически обусловленной. Эта идеология носила характер сверхценности и потому не подлежала обсуждению.

Выдающийся представитель русской религиозной философии Николай Онуфриевич Лосский (1970-1965) написал в эмиграции в 1947 году: «Россия, превратившаяся в СССР после большевистской революции, приобрела огромное влияние на жизнь и политику всех народов. Правители ее задались целью создать единую организацию всего человечества.

(…) Настоящие сподвижники Ленина были искателями максимального добра для всего человечества. Но добро это они понимают не как абсолютное совершенство Царства Божия. (…) Такой идеал они решительно отвергают. Наука, по их мнению, доказала вполне достоверно, что Бога нет, что материализм есть единственно правильное миропонимание. (…) Отсюда, далее, следует, что счастье человечества достигается просто путем обеспечения земных материальных благ, и эта цель будет осуществлена при коммунистическом строе: материальные блага будут при этом строе производиться в таком изобилии, что всякий человек станет получать их в размере, соответствующем его потребностям».

Распространение близких сакральным кодам русской культуры идей о возможности построения в обозримом будущем единой, справедливой организации жизни для всего человечества, основанной на всеобщем благе и равенстве, сопровождалось бескомпромиссной борьбой со всевозможными сомнениями и «отклонениями», что на практике означало систематическое искоренение разнообразия. В результате, объективно существующее множество различных политических и экономических проявлений, все богатство «разномыслия» в Советском Союзе постепенно сводилось к плоской одномерной черно-белой картине мира с главенствующим принципом «свой – чужой».

Экономическая деятельность в СССР

Успехи экономики – лучшая основа для сохранения стабильности политического строя, поддержания уверенности в правильности выбранного курса и «советского порядка вещей». Исходя из этой системы ценностей, строилась деятельность Коммунистической партии Советского Союза, которая была не только «руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы» (так было записано в статье 6 Конституции СССР 1977 года), но и верховным управляющим советской экономики.

В итоге, КПСС создала разветвленную систему экономического управления, формально соответствующую сложной структуре советского народного хозяйства, включающего сотни отраслей, многие тысячи промышленных предприятий и миллионы рабочих мест. До 1988 года из 20 отделов Центрального Комитета КПСС подавляющее большинство – 16 отделов непосредственно контролировали и руководили органами государственного управления, народного хозяйства, науки, культуры, кинопроизводства, телевидения и печати. Как правило, отраслевые отделы ЦК КПСС, связанные с промышленным производством, делились, в свою очередь, на секторы, которые курировали деятельность соответствующих министерств и ведомств. Структура такого отдела ЦК КПСС обычно точно соответствовала структуре отрасли.

Но, несмотря на высокое качество партийного контроля, на практике идеи материализма постоянно давали «сбой», ведь в основе принятия решений зачастую лежали не объективные социально-экономические закономерности, а сверхценные идеологические принципы и основанные на них политические решения. Вдобавок десятилетия борьбы с экономической инициативой и разнообразием привели к созданию жестко иерархичной, централизованной системы, чьи контуры обратной связи были способны чутко реагировать на отклонения от генеральной политической линии, но не замечали реальных угроз и вызовов, если они находились в «слепой зоне» официальной идеологии.

Фактически главным содержанием экономической деятельности в СССР стало удовлетворение все возрастающего государственного потребления. Его разнообразные проявления (от разработки все новых видов оружия, до поддержания постоянных цен на хлеб), будучи целесообразными и полезными в координатах советской политики и идеологии, оказались непомерно тяжелыми для постепенно теряющей источники внутреннего развития экономики. Например, к 1989 году доля дотаций на потребление превысила 30% всех расходов государственного бюджета СССР, а доля дотаций в розничных ценах на основные продукты питания достигла 80%. Как вспоминал в 1991 году бывший председатель Совета Министров СССР Николай Иванович Рыжков, «если за последние 35 лет произведенный национальный доход увеличился в 6,5 раз, то государственные дотации к ценам – более чем в 30 раз!».

Те же самые принципы, что в первой половине ХХ века способствовали успеху промышленной модернизации в СССР и победе советского народа в Великой Отечественной войне, в итоге привели к гигантским диспропорциям экономического развития. Наступило время, когда советская экономика оказалась неспособна поддерживать сложившийся уровень советского могущества.

Воспитанная в мифологии сверхценности ациклического «бескризисного социалистического развития» позднесоветская КПСС могла бы долго хранить тайну «колосса на глиняных ногах», но кризис экономики совпал с кризисом внутри советской элиты, которая все больше превращалась в дряхлеющую консервативную касту, не способную адекватно реагировать на новые вызовы. К началу 1980-х годов Советский Союз столкнулся с системными проблемами, которые были предопределены всей предшествующей логикой развития социалистического государства, основанной на марксистской утопии и не имеющей эффективных внутренних механизмов адаптации к переменам. Тем не менее нужно отдать должное советской партийной элите, которая нашла в себе смелость стряхнуть относительный комфорт «брежневско-андроповской стабильности», признать наличие кризисной ситуации и в меру своего понимания начать искать выход из сложившегося положения.

Политика перестройки и экономика

В 1985 году новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев и его соратники приняли решение начать политику «ускорения» и «перестройки». Ее основным содержанием стала попытка обновления окостеневшей советской системы путем возвращения к «первоначальной чистоте» принципов большевистской модернизации 1920 -начала 1930-х годов, но уже на базе всего имеющегося опыта, новых достижений науки и современных инструментов политического управления. Поддерживая неизменность идеи социалистического выбора, архитекторы перестройки предложили вернуть в практику правильное понимание основ и механизмов советской демократии, а также ленинских принципов «новой экономической политики».

В результате демократизация политической жизни не могла не поставить вопрос о либерализации экономической деятельности – сначала через расширение самостоятельности предприятий, затем через признание разнообразия форм собственности – и, наконец, привела к старту реальных экономических реформ, связанных с внедрением идей рынка. Однако сама неизбежность перемен пришла в противоречие с отлаженным образом жизни советской бюрократии, которая попыталась их блокировать и, по существу, бросила вызов политике М.С. Горбачева. В итоге затягивание реформ привело к углублению экономического кризиса и его распространению вширь.

Очень быстро надвигающаяся катастрофа перестала быть тайной советской элиты, поскольку «экономика дефицита» коснулась практически каждого.

Попытка, как говорил М.С. Горбачев, «ударить по штабам» и дополнить экономические преобразования политической реформой в рамках политики «гласности» закончилась тем, что из сферы экономики был удален ключевой элемент системы – КПСС, которая в СССР играла роль основного института государственной власти и управления. Одновременно перестроечная идея передачи реальных властных полномочий народу в лице его представительных органов привела к трансформации «политической основы СССР» - Советов народных депутатов. Высшим органом государственной власти в стране стал новый Съезд народных депутатов СССР (1988), изменились объемы полномочий некогда всевластного Верховного Совета СССР, деятельность Советов на всех уровнях наполнилась новым содержанием.  Сам М.С. Горбачев был избран делегатами съезда Президентом СССР (1990).

По меткому выражению профессора В.А. Мау, «демократизация вынула стержень принуждения» из советской экономики, но не создала новые механизмы обеспечения ее функционирования. В результате этих изменений окостеневшая административная и хозяйственная система Советского Союза, лишенная привычного политического контроля и не имевшая внутренних стимулов к собственному реформированию, начала не изменяться, как надеялись реформаторы из лагеря М.С. Горбачева, а быстро распадаться. На фоне развала бюджетной и денежной систем происходит постепенная потеря управляемости экономикой СССР, нарастают центробежные процессы среди союзных республик. В конце 1980-х годов прекращают свое существование экономический и военный союзы СССР с государствами Восточной Европы (Совет Экономической Взаимопомощи и Организация Варшавского Договора). 

Распад СССР

Президент СССР, стремясь спасти свой проект, выдвинул идею обновления Советского Союза через заключение нового Союзного Договора. Фактически предлагалось «переучредить» СССР союзными республиками на новых основах, где больше не было места прежней партийной бюрократии. В рамках продолжения политической реформы росла экономическая самостоятельность советских республик, обновлялись их органы государственной власти. Однако все эти перемены на фоне углубления экономического кризиса способствовали росту противоречий с союзным Центром и дальнейшему «разбеганию» республик. Демонтаж коммунистического партийного аппарата контроля и принуждения привел к полному ослаблению идеологических и экономических скреп некогда единого союза: национальные элиты больше не видели никаких рациональных аргументов в пользу дальнейшего нахождения своих республик в составе СССР и приступили к практической реализации планов на свое отделение.

В этих условиях особую роль стала играть политическая борьба за символический центр Советского Союза – Россию и Москву. В начальный период реформ по инициативе М.С. Горбачева главным политическим руководителем Москвы был назначен Борис Николаевич Ельцин, который быстро сделал этот город «витриной перестройки». Впоследствии Б.Н. Ельцин был отстранен от всех партийных постов и, по логике партийных бюрократов, должен был кануть в политическую безвестность. Однако на практике случилось наоборот. На волне общественно-политической активности конца 1980-х - начала 1990-х годов Б.Н. Ельцин был вознесен к вершинам власти в РСФСР и возглавил обновленный Верховный Совет РСФСР.

С этого момента и до распада СССР М.С. Горбачев и Б.Н. Ельцин становятся друг для друга своеобразными alter ego и одновременно политическими антиподами. Будучи почти полными ровесниками (с разницей в возрасте в один месяц), равно достигшими высших постов в коммунистической иерархии, они символизируют собой антагонистически различные стратегии модернизации. 

Выпускник юридического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, М.С. Горбачев – теоретик и интеллектуал, увлечен образами идеологического должного. Его борьба за власть и перемены связана с поддержанием сложной системы идей, смыслов и знаков. В то же время он, как опытный царедворец, аккуратно и последовательно избегает любых действий, которые, по его мнению, могут неожиданно и сильно дестабилизировать систему. Именно поэтому так успешны международная деятельность М.С. Горбачева и политика «гласности», вернувшая правду о русской и советской истории. Но именно поэтому он останавливается на полпути, когда речь заходит о реальных экономических переменах.  Ценности социалистического выбора на практике входят в непримиримое противоречие с принципом свободы рынка. Попытки совместить несовместимое приводят к увлечению химерическими, но привлекательными для советского менталитета идеями вроде «народного капитализма» или «рыночного социализма».

Выпускник строительного факультета Уральского политехнического института имени. С.М. Кирова, Б.Н. Ельцин – спортсмен, строитель и прирожденный лидер, погружен в гущу реальной жизни, является живым носителем современного человеческого опыта.  Жажда перемен на фоне внезапно начавшегося торможения реформ, все большего расхождения слов и дела (этот процесс в газетах того времени получил название «забалтывания перестройки») формирует в обществе социально-психологическую потребность в лидере другого, харизматического, типа. И активный, динамичный Б.Н. Ельцин с удовольствием примеряет на себя эту новую роль.

Качественное изменение ситуации происходит в августе 1991 года, когда консервативная часть союзного руководства предпринимает попытку государственного переворота и создает Государственный комитет чрезвычайного положения (ГКЧП), чтобы сохранить в неизменности советскую систему власти. Как вспоминал позднее известный экономист и общественный деятель периода перестройки Отто Рудольфович Лацис (1934-2005): «путч окончательно убедил республики, что опаснее всего было бы оставаться в одной лодке с Москвой, раздираемой противоречиями, не способной ни на что решиться. Украина, которая на мартовском референдуме проголосовала за сохранение Союза, а на декабрьском – за независимость, яснее всего показала, что после путча мы оказались в другой стране…». После принятых в августе-сентябре руководством республик Советской Прибалтики, Армении, Грузии, Молдовы, Кыргызстана, Таджикистана, Узбекистана, Украины, решений об окончательном выходе из состава СССР процесс распада Советского Союза становится необратимым. Например, к началу ноября 1991 года формально-юридически в составе Советского Союза оставались только две союзные республики: РСФСР и Казахская ССР.

Ситуацию подтолкнул и обвальный развал Коммунистической партии Советского Союза: сложив с себя полномочия Генерального секретаря ЦК КПСС, М.С. Горбачев фактически призвал партию к самороспуску. Во всех советских республиках с 22 августа и до начала ноября 1991 года были приняты решения об упразднении, роспуске или прекращении деятельности республиканских комитетов КПСС. Таким образом, ГКЧП, став порождением центрального партийного аппарата и втянутых в переворот региональных структур КПСС, предопределил распад коммунистической партии, а это, в свою очередь, исключило возможность дальнейшего продолжения поэтапного реформирования союзного государства.

После августовских событий развитие экономического кризиса в СССР приобрело характер цепной реакции. Спад промышленного и сельскохозяйственного производства, рост дефицита союзного бюджета, высокие темпы роста государственного внешнего и внутреннего долга СССР поставили страну на грань выживания. По итогам реконструкции государственных доходов и расходов, проведенной известным экономистом, профессором Сергеем Германовичем Синельниковым (Мурылевым), бюджетный дефицит к концу 1991 года сравнялся с аналогичным показателем времен Великой депрессии в США и достиг почти 31% валового внутреннего продукта. В конце 1991 года инфляция составляла до 25% в неделю. Внешний долг СССР к концу 1991 увеличился почти до 84 млрд долларов США, а внутренний долг СССР (средства, которые союзный Кабинет Министров попросту изъял со счетов внешнеторговых и совместных предприятий) превысил 5 млрд долларов США.

Активная роль в предотвращении попытки государственного переворота, которую сыграло российское руководство во главе с Б.Н. Ельциным, вывело РСФСР в лидеры процесса демократических преобразований и реформирования экономики СССР на рыночных принципах. Горбачевские реформы увязли в «забалтывании», в нерешительности тех, кто, по логике, был обязан действовать и принимать ответственность за свои решения, тогда как Б.Н. Ельцин в силу особенностей своего характера всегда остро чувствовал фактор времени в условиях надвигающейся опасности. Глубокое чувство реальности, помноженное на развитую политическую интуицию, помогало ему быстро находить людей и команды, способные, по его мнению, не болтать, а действовать, чтобы отвести экономику от опасной черты. Именно так в истории экономики современной России появились «молодые реформаторы» во главе с Егором Тимуровичем Гайдаром.

Опираясь на решения Пятого Съезда народных депутатов РСФСР, в ноябре 1991 года Б.Н. Ельцин сформировал и возглавил «правительство реформ», в котором экономический блок возглавил Е.Т. Гайдар. Через месяц СССР прекратил свое существование. По инициативе России, Беларуси и Украины было принято решение о создании Содружества Независимых Государств, в которое вошло большинство бывших союзных республик. А РСФСР, ставшая Российской Федерацией, приняла на себя все обязательства бывшего Советского Союза.

Специфика посткоммунистической трансформации в России

Зимой 1991–1992 годов Российская Федерация – самая крупная из бывших республик СССР, основной источник его человеческого капитала, промышленного потенциала и природных ресурсов, оказалась в положении, образно говоря, раненого зверя, попавшего в «капкан истории».  Объявив себя правопреемницей Советского Союза, Россия, тем не менее, объективно не могла продолжать реформы в том виде, как они проводились в СССР, и потому срочно был нужен новый модернизационный проект.

Президент Российской Федерации Б.Н. Ельцин и возглавляемое им «правительство реформ» сталкиваются с уникальной комбинацией вызовов, которые формируют специфические рамки для новой модернизации. В политической плоскости – это распад практически всех прежних институтов государственной власти и одновременно наличие огромного, но при том краткосрочного кредита доверия со стороны общества, которое после пяти лет политики перестройки с большим нетерпением ожидало результатов перемен. В экономической плоскости – распад единого экономического пространства и финансовой системы, прогрессирующий бюджетный кризис, высокая степень монополизации и утяжеленная структура промышленного потенциала, когда ключевые элементы инфраструктуры (порты, трубопроводы), а также значительная часть высокотехнологичных производств (предприятия ракетного и авиационного комплексов, точного машиностроения, нефтепереработки) остались на территории других бывших союзных республик.

Уникальная комбинация всех этих факторов сформировала специфику посткоммунистической трансформации в России, когда экономические реформы должны были создать необходимые условия для восстановления институтов государства, а формирование, в свою очередь, институтов государственной власти создавало достаточные условия для продвижения экономических реформ.

В конце 1991 года российская власть была, в принципе, едина в отношении необходимости проведения радикальных экономических реформ. С точки зрения макроэкономической теории, в ситуации, когда масштабный социальный кризис становится самоподдерживающимся, а стандартные способы воздействия оказываются неэффективны, в ход идут так называемые «шоковое методы». Именно такой комплекс прагматических идей, соответствующий польскому варианту «шоковой терапии», и был предложен Е.Т. Гайдаром. Реформа предполагалось проводить в два этапа: сначала должны были быть сняты практически все ограничения рынку для того, чтобы запустить механизмы саморазвития экономики, а на следующем этапе государство должно вернуться, чтобы исправить обнаружившиеся «провалы рынка».

Как бы сегодня не оценивались причины и последствия социально-экономических реформ, но на рубеже 1990-х годов жители России в целом положительно восприняли идеи «демократизации» и «либерализации». Но затем произошло достаточно быстрое разочарование: и дело было не только в социальной цене реформ, но и в неоправдавшихся надеждах. Рынок поначалу воспринимался как чудо, как противовес зарегулированной директивной экономики, как панацея от всех бед, как возможность жить «по-капиталистически», ничего не меняя в отношении к труду и собственных привычках. Для людей, воспитанных в идеологии социалистического оптимизма, принципы капитализма оказались слишком холодны и жестоки. В итоге обманутые ожидания немедленного экономического чуда, помноженные на тяготы продолжающегося кризиса и серьезные провалы рынка, привели к тяжелейшим социальным и психологическим последствиям.

Политические особенности экономического цикла модернизации

И большевистская модернизация, и политика «перестройки», и политика радикальных экономических реформ представляли собой стратегии, основанные на «разрыве преемственности», когда в живую социальную ткань в короткие сроки «сверху» вносились экстраординарные изменения. Необходимость таких изменений каждый раз была обусловлена ситуацией кризиса и, бесспорно, носила вынужденный характер. Подобно крестьянским восстаниям в Древнем Китае, российские модернизации были не столько попыткой ускорить движение страны по пути эволюционного развития, сколько инструментом восстановления чистоты первоначального замысла, способного избавить реальность от накопившихся ошибок и повреждений и «загнуть» спираль диалектического развития на новый виток. Однако такая логика действий приводила к тому, что новое вино неизбежно скисало в старых мехах – динамика обновления приходила в глубокое противоречие с инерцией прежнего.

В начале 1990-х годов в стране развернулась настоящая «война» элитных группировок за право перераспределять сокращающиеся государственные ресурсы. Скачок цен в результате их либерализации, начавшаяся массовая приватизация и широкое развитие предпринимательства, которое всячески стимулировало «правительство реформ», привели к быстрой дифференциации доходов населения, что в советской системе ценностей означало нарушение принципов социальной справедливости.

Исчезновение с политической арены СССР очень быстро выявили внутреннюю неоднородность новой российской власти. Если раньше различия во взглядах, противоречия интересов отступали на второй план перед необходимостью действовать согласованно в отношениях с союзным Центром, то с уходом «внешнего врага» политическое единство моментально развалилось. Быстро начала складываться ситуация, напоминавшая состояние дел в конце периода перестройки в СССР, когда резко возросла скорость политических изменений. Представители ряда групп интересов, которые в основном были образованы руководителями бывших советских промышленных предприятий, предпринимают попытку получить политическую власть, воспользовавшись полномочиями Верховного Совета России, который был сформирован еще в советское время. Внешне это выражается в борьбе за распределение полномочий между ветвями власти, а самое главное, за то, какой быть новой Конституции страны.

Становление новой системы федеральных органов исполнительной власти проходило в России с большими трудностями. Для Президента России Б.Н. Ельцина задача построения рыночной экономики была частью более общего модернизационного проекта, связанного с отказом от деспотизма одной политической партии и построением современного правового государства. Новым ключевым принципом государственного управления должен был стать принцип разделения властей на независимые друг от друга ветви – законодательную, исполнительную и судебную. Этот принцип отсутствовал в советской конституции и впервые был сформулирован в Декларации о государственном суверенитете РСФСР 12 июня 1990 года, а в подлинном виде воплощен только в Конституции Российской Федерации 1993 года.

Старт программы радикальных рыночных реформ с изменением самих основ экономической системы с неизбежностью выявили глубокие противоречия между юридической «моделью действительности», закрепленной в Конституции РСФСР 1978 года, и стремительно возникающими новыми реалиями в политике, экономике, общественной жизни. Попытки актуализировать устаревающий Основной закон путем внесения бесконечных изменений и дополнений очень быстро привели к разрушению единства его концепции и утрате внутренней логики. Механизмы прежней конституции оказались повреждены, а новая конституционная «машина» - еще не построена. Искореженный механизм начал производить противоречивую правовую реальность, что вело, в свою очередь к возможности «конституционно» обосновывать практически любые, порой прямо противоположные политические решения. В результате дефектный механизм «производства права» сам стал источником политической нестабильности.

Правоведы различают конституцию юридическую и фактическую. Юридическая конституция – это должный, установленный принципами и нормами действующей конституции порядок. Фактическая конституция – это реально существующая система общественных отношений и институтов.  В период революций и глубоких общественно-политических модернизаций, когда трансформируется или полностью разрушается прежняя система общественно-политических отношений и институтов, юридические конституции начинают стремительно устаревать и уже не могут оказывать регулирующее воздействие на общество, служить основой согласия и стабильности. Более того, не только отдельные нормы, но и сама конституция в целом может становиться поводом для политических разногласий и конфликтов.

В случае, когда наблюдается сильный разрыв, дисбаланс фактической и юридической конституций, говорят о конституционном кризисе, который означает невозможность дальнейшего нормального функционирования конституционной системы без радикального изменения и обновления всех ее институций. Выходом в такой ситуации является создание новой конституционной системы, основой которой должен стать обновленный Основной закон, способный привести в соответствие юридическую и фактическую конституции, прекратить дестабилизацию и разрушение общества.

Идея разделения властей, была непривычна для бывшей партийной и советской элиты. Попытки реализовать этот принцип на практике сопровождались острейшими конфликтами между нарождающимися ветвями российской власти как по поводу устройства самого механизма государственного управления, так и по поводу иерархии властей и разграничения их полномочий. Фактически именно в этот полюс стянулись все противоречия по поводу концепции новой Конституции России, а сам конституционный кризис вылился в ожесточенное противостояние между Президентом, возглавляющим исполнительную власть страны, и Верховным Советом Российской Федерации.

Политическая инерция и сохранение прежних советских структур власти в форме Съезда и Верховного Совета РСФСР в первые годы существования независимого Российского государства не только привели к затяжному конституционному кризису, но и фактически сделали невозможной работу первого «правительства реформ».. Как и в случае с перестройкой, радикальные реформы не были доведены до конца в виде комплекса согласованных мер: стратегия и тактика менялись на ходу, подчас со значительными отступлениями от первоначального плана. Уже со второй половины 1992 года развитие институтов рынка в России приобретает противоречивый характер. Экономические и политические преобразования начинают осуществляться в соответствии с известной формулой В.И. Ленина: «Шаг вперед, два шага – назад». После срыва попытки финансовой стабилизации и нового скачка цен осенью 1992 года президент Б.Н. Ельцин соглашается с отставкой «правительства реформ», на которой давно настаивает Верховный Совет России, и формирует новое Правительство-Совет Министров Российской Федерации.

Компромиссное правительство во главе с бывшим союзным министром газовой промышленности Виктором Степановичем Черномырдиным сумело, тем не менее построить в течение 1992–1993 годов пока несовершенные, но вполне работоспособные рыночные институты. В России активно формируется новая бюджетно-финансовая система, развиваются частные банки и валютный рынок, создаются налоговые органы, таможенная и антимонопольная службы, начинают работать арбитражные суды, возникает рынок ценных бумаг. В это же время удается в основном покончить с традиционной для бывших советских людей «экономикой дефицита». Начинается массовая бесплатная приватизация.

Однако первые институциональные успехи исполнительной власти сопровождаются резким углублением конституционного кризиса, что, в итоге, приводит к ситуации фактического двоевластия в стране. С одной стороны, всенародно избранный российский Президент обладал в достаточной степени правами для проведения политических и экономических реформ. Ему, согласно действовавшей тогда Конституции РСФСР 1978 года, было подотчетно Правительство, непосредственно осуществлявшее социально-экономическое управление в кризисный период. С другой стороны, в решающих ситуациях, включая проведение экономической политики, Президент оказывался под контролем Верховного Совета и Съезда народных депутатов, поскольку, согласно той же конституции, эти институты являлись высшими органами государственной власти, наделенными правом «принимать к рассмотрению любой вопрос государственного строительства», включая изменение конституции. И Верховный Совет Российской Федерации активно пользовался этим правом, кроя и перекраивая Основной закон, особенно в части, касающейся распределения полномочий. Уже после трагических событий осени 1993 года в своей книге «Записки Президента» Б.Н. Ельцин напишет: «Какая сила затянула нас в эту темную полосу? Прежде всего – конституционная двусмысленность. Клятва на Конституции, конституционный долг президента. И при этом его полная ограниченность в правах».

Конституционный кризис 1993 года разрешился окончательным демонтажом остатков советской системы власти и принятием на всенародном референдуме новой Конституции Российской Федерации. События осени 1993 года, продемонстрировавшие критически опасную стадию противостояния идей на грани гражданской войны, тем не менее не вышли за пределы Москвы и в целом не привели к широкомасштабной дестабилизации социально-политической обстановки в стране. События 1993 года дали старт новому этапу модернизации России. «Президентская конституция» стала своего рода планом новой модели развития страны. Безусловно, этот базовый документ не был результатом согласия элит. Но роль новой Конституции Российской Федерации как плана будущего, фактически – плана модернизации страны, вдобавок содержащего конкретные механизмы его реализации и защиты, трудно переоценить.  Особенности новой российской Конституции, пожалуй, впервые позволяли избежать ситуации «разрыва преемственности» при реформировании системы и перевести задачи модернизации во внутренний процесс эволюции страны.

На пути к экономическому росту

1993–1995 годы стали в России временем, когда в рамках выбранной модели реформ более или менее последовательно происходило становление ключевых экономических институтов современного государства.

В течение 1995–1997 годов постоянные усилия Президента и Правительства Российской Федерации по преодолению бюджетного кризиса принесли определенные положительные сдвиги, которые стали особенно заметны к середине 1997 года. Месячная инфляция измерялась десятыми долями процента, процентные ставки для конечных заемщиков опустились ниже 20% в год, быстро повышался объем кредитования банками реального сектора (денежная масса и кредитные вложения возросли на 38%), что обусловило прекращение спада промышленного производства в отдельных секторах экономики и начало экономического роста. В 1997 году начали расти отрасли, ориентированные на внутренний спрос (машиностроение и, в первую очередь, автомобильная промышленность, химическая, медицинская, полиграфическая, отдельные секторы легкой и пищевой промышленности). Существенно выросли иностранные инвестиции, причем доля прямых иностранных инвестиций в 1997 году в два раза превысила показатели 1996 года и достигла 5,3 млрд долларов США. Портфельные инвестиции (в государственные ценные бумаги и акции российских предприятий) достигли 20 млрд долларов США.

Начался рост и реальных доходов населения. На этом фоне даже наблюдалось некоторое улучшение социальных индикаторов – снизились уровень преступности, общий уровень заболеваемости населения, стабилизировалась продолжительность жизни. Резко снизился уровень младенческой смертности, и стало расти число браков. Своеобразным знаком повышения качества жизни стало возросшее стремление людей обзаводиться собственным жильем. В 1997 году среди городских жителей 40% составляли собственники жилья. Также с 11 до 40% возросла с 1992 года доля индивидуального строительства при вводе нового жилья.

В итоге в Российской Федерации постепенно складывается новая социально-политическая база макроэкономического курса на стабилизацию. Среди влиятельных групп интересов, обеспечивавших поддержку этого курса, были представители экспортноориентированных отраслей, прежде всего связанных с производством сырьевых и энергетических ресурсов, а также металлов, и частные (коммерческие) банки. Относительная стабильность рубля в условиях «валютного коридора» создавала благоприятные условия для их деятельности. Груз нерешенных проблем еще очень велик, но Президент Российской Федерации решает воспользоваться положительной динамикой и выдвигает задачу перехода к политике экономического роста. В своем послании Федеральному Собранию от 17 февраля 1998 г. «Общими силами к подъему России» Б.Н. Ельцин, в частности, заявил: Мы застряли на середине моста: инфляционное прошлое действительно осталось позади, а вот к инвестиционному будущему приблизиться не удается. Нужна новая политика – политика экономического роста».

Однако политические турбулентности «эпохи перемен» и целый комплекс взаимно усиливающих друг друга социально-экономических проблем (часть из которых досталась в наследство от рухнувшей советской экономики, а часть стала следствием неурегулированных государством «провалов» нарождающегося рынка) затягивали процесс перехода, делая его внутренне противоречивым и прерывистым.

Самыми сложными экономическими проблемами в середине 1990-х годов продолжали оставаться бюджетный кризис и спад промышленного производства. Сохранение высокой зависимости от внешнеэкономической конъюнктуры, неспособность государства урегулировать проблемы бюджета, все возрастающая зависимость экономической ситуации в стране от ситуации на международных финансовых рынках – все эти факторы способствовали поддержанию обстановки нестабильности. Еще одной причиной стал так называемый «Азиатский кризис» в мировой экономике. В итоге, 17 августа 1998 года в России произошел полномасштабный кризис финансовой системы. В этот день Правительство Российской Федерации и Центральный банк России выступили с совместным Заявлением «Об изменении курсовой политики», которое содержало три позиции:

  • расширение границ «валютного коридора» до уровня 6,0–9,5 рубля за доллар США;
  • отказ от обслуживания государственных краткосрочных облигаций (ГКО), причем объем ГКО в обращении на момент заявления составлял около 217 млрд рублей, или более 34 млрд долларов США;
  • объявление 90-дневного моратория на обслуживание внешнего долга частным бизнесом.

Это заявление стало кульминацией экономического кризиса 1998 года в России, который также получил в СМИ название «дефолта» в связи с отказом Правительства Российской Федерации от выполнения ряда своих финансовых обязательств по внутреннему государственному долгу. По мнению ряда экономистов, события весны–лета 1998 года следует рассматривать, в первую очередь, как валютный кризис, когда «перегретый» рынок ГКО способствовал беспрецедентной спекулятивной атаке на валютный курс рубля, что фактически вынудило Правительство Российской Федерации пойти на девальвацию рубля путем отказа от обязательств по финансированию уже выпущенных ГКО. В результате, в течение второй половины 1998 года курс рубля к доллару США уменьшился более чем в три раза – примерно с 6 рублей 1 августа 1998 года до 21 рубля за доллар США 1 января 1999 года

Тем не менее, несмотря на экономические потрясения и политические скандалы, возросшие адаптационные возможности российской экономики позволили преодолеть эту тяжелую для страны ситуацию, что стало еще одним доказательством жизнеспособности, реализуемой экономической и политической модели модернизации. Однако, несмотря на все свои потрясения и сложности, дефолт 1998 года имел и позитивные последствия, выразившиеся, в частности, в активизации внутренних стимулов для развития российской экономики.

В итоге, 1999 год ознаменовал начало нового этапа в развитии российской экономики. Наряду с достижением денежной стабилизации (1995-1996 годы), преодоление фискального кризиса и девальвация национальной валюты - рубля (1998 год) обеспечили повышение привлекательности реального сектора экономики для потенциальных инвесторов и создали предпосылки начала устойчивого экономического роста. Произошел рост золотовалютных резервов страны, которые в конце 2000 года в два с половиной раза превысили показатели августа 1998 года и достигли 28 млрд. долларов США. В целом к 2000 году уровень промышленного производства в Российской Федерации составил в среднем по стране 56 % к уровню 1990 года, а в ряде регионов превысил его. Расширение спроса на продукцию отечественных производителей дало толчок и развитию сельскохозяйственного производства. Начало промышленного подъема сопровождалось ростом занятости и повышением доходов населения.

После произошедшей в довольно короткие сроки стабилизации денежного обращения и бюджетной политики в отечественной экономике началась фаза устойчивого экономического роста. В результате к концу 1990-х годов в России были в целом завершены процессы посткоммунистической трансформации, начатые в середине 1980-х годов, модернизация прежней экономической системы создала предпосылки полномасштабной политической стабилизации и формирования экономических и политических институтов, характерных для современного общества.

Результаты экономических трансформаций

Как уже отмечалось выше, не существует единых представлений о «целевых показателях» начатой М.С. Горбачевым перестройки и последовавших далее российских реформ. Эти показатели уточнялись по мере прохождения различных этапов трансформации, изменения общего политического и социально-экономического контекста, возникновения новых неожиданных вызовов. Отсюда вряд ли можно сформулировать общую оценку результатов трансформации, с которой будут согласны все: сегодня нет единства в представлениях, «получилось или нет». На практике факт остается фактом: любой успешный проект требует единства в понимании целей, согласия с системой критериев определения успеха, а также однозначности оценок. Чтобы корабль пересек океан и прибыл в назначенный порт, нужна точная навигация, которую невозможно обеспечить рейтинговым голосованием или методом «краудсорсинга».

Еще одно объективное ограничение в поисках общего ответа на вопрос, удались ли реформы, связано с тем, что эффективность или неэффективность каких-либо правительственных стратегий, программ, решений, в конечном счете, оценивают «конечные потребители» - люди, причем не на рациональных основаниях, а в координатах своих собственных «идеальных миров» с уникальными системами ценностей, представлениями о должном, о желаемом будущем и т.д. В результате то, что считается успехом в координатах одного из «идеальных миров», для другого будет выглядеть крахом или нарушением всех основ.

Так называемая «теория соглашений» показывает, что действия субъектов, в том числе экономические, редко исходят только из рациональных оснований. В результате между людьми могут возникать ситуации конфликта, когда участники приходят к соглашению, руководствуясь различными, иногда принципиально не соединимыми, системами мотивации. Российские реформы являются хорошим примером для иллюстрации этой проблемы. Практически всеобщее согласие с необходимостью перемен очень быстро превратилось в разочарование: негативное эмоциональное отношение к «проклятым девяностым» связано с тем, что, по мнению, большинства населения, произошел большой обман. Как отмечает бывший глава российского правительства, профессор Сергей Вадимович Степашин, «такая реакция говорит о том, что формально между обществом и государством изначально существовало определенное соглашение по поводу необходимости реформ. Другое дело, что мотивы и ожидания участников соглашения были различны».

Если речь шла о сохранении прежнего СССР и системы власти на новой «технологической основе», то этот проект не удался. Если говорить о переходе авторитарного режима с директивной экономикой к демократии и развитому рынку, то такой проект удался частично. Если же речь шла о «возвращении к историческим российским корням», к обретению «потерянной» вследствие большевистского эксперимента имперской России, то и этот проект нельзя считать абсолютно успешным. Перечислять модели и концепции можно до бесконечности.

Но если рассмотреть ситуацию под предельно рациональным углом зрения, то можно обнаружить минимально необходимое «ядро согласия» между государством и обществом по поводу целей реформ: это восстановление способностей экономики к росту для сохранения страны и повышения уровня благосостояния граждан.

В современном российском общественном мнении широко распространена точка зрения, что именно радикальная экономическая реформа, начатая Президентом Российской Федерации Б.Н. Ельциным, привела в 1990-х годах к спаду промышленного производства, затяжному бюджетному кризису и обнищанию населения. Своеобразным знаком этого подхода стало распространенное клише «проклятые девяностые», которое часто употребляется без особых раздумий. В то же время объективный сравнительный анализ состояния экономики за последние 20 лет по таким базовым экономическим показателям как, например, объемы производства и потребления, уровень реальной заработной платы и размер просроченных кредитов, показывает, что самый катастрофический характер в современной истории нашей страны носил кризис 1990–1991 годов в Советском Союзе.

Собственно, радикальные рыночные реформы «правительства Ельцина–Гайдара», как в свое время политика «перестройки» М.С. Горбачева, стали программой антикризисных мер по спасению экономики и самого молодого российского государства. Понятно, что на этом пути не обошлось без грубых ошибок и просчетов. Высокой оказалась и социальная цена реформ. Реальный экономический рост начался в России только в 1999 году (увеличение ВВП более чем на 6%), а достичь уровня 1991 года по излюбленному советскими экономистами показателю «реальные денежные доходы населения» удалось только к 2005 году.

Тем не менее, Президенту Российской Федерации Б.Н. Ельцину и всей новой генерации политиков, которых он привел во власть в 1990-е годы, в отличие от «перестроечной команды» М.С. Горбачева, впервые в мировой истории удалось завершить начатое, осуществить системное обновление страны, построить ценой неимоверных усилий и политических потерь современную Россию, которая, спустя очень короткое по историческим меркам время, вновь вернулась в группу самых развитых и богатых стран мира. С этой точки зрения, Российская Федерация, в отличие от СССР, смогла успешно ответить на вызовы модернизации и по праву не только заняла на международной арене место прежнего Советского Союза, но и стала продолжателем российской государственной традиции.

В 2005 году был проведен первый глобальный раунд сопоставлений масштабов и строения экономик различных стран мира, исключающий влияние обменных курсов валют и национальных структур цен в рамках Программы международных сопоставлений (ПМС) Организации Объединенных Наций. Программа ПМС была основана по решению Статистической комиссии ООН в конце 1960-х годов и связана с построением сопоставимых величин валового внутреннего продукта (ВВП) и паритетов покупательной способности валют (ППС) стран – членов ООН. Первый глобальный раунд сопоставлений ПМС-2005 координировал Всемирный банк. По объему ВВП в масштабе цен США первая десятка стран мира выглядела следующим образом:

Рейтинг стран по объему внутреннего валового продукта

        Страна

ВВП по ППС, млрд. долларов США

Доля страны в совокупном ВВП, %

Доля душевого ВВП по ППС (США=100%), %

США

12376,1

22,51

100,0

Китай

5333,2

9,7

9,8

Япония

3870,3

7,04

72,7

Германия

2514,8

4,57

73,2

Индия

2341,0

4,26

5,1

Соединенное Королевство

1901,7

3,46

75,8

Франция

1862,2

3,39

71,1

Россия

1697,5

3,09

28,5

Италия

1626,3

2,96

66,6

Бразилия

1585,1

2,88

20,7

 

Источник: 2005 International Comparison Program: Tables of Final Results (World Bank: February 2008) http://www.worldbank.org/data/icp/

 

Таким образом, по классификации Всемирного банка в начале 2000-х годов Российская Федерация вошла в восьмерку крупнейших экономик мира, закрепив за собой место в политической «большой восьмерке» G8.

В целом, период 1999-2008 годов стал самым благоприятным десятилетием для молодой российской экономики. По данным МВФ среднегодовой темп прироста ВВП составил 6,8% (в 2007 году – не менее 7,3%), а валовой внутренний продукт Российской Федерации увеличился за это время более чем на 70%.

Сегодня Российская Федерация находится на 11 месте в мире по размеру экономики, рассчитанному на основе величины ВВП по обменному курсу, и на 6 месте - при пересчете ВВП по паритету покупательной способности (ППС) в долларах США. По этому показателю Россия опережает Соединенное Королевство, Бразилию, Францию и Италию, но уступает США, Китаю, Японии, Индии и Германии.

Заключение

Самым сложным является вопрос об отношении к истории последней российской модернизации. Как отмечает ведущий российский историк, академик РАН Александр Оганович Чубарьян, «в отношении к истории у нас… сегодня уже сложилась определенная консолидация мнений в общественном, социальном, политическом планах. Но в отношении, скажем, исторических интерпретаций процессов того периода мы продолжаем находиться на довольно разных, весьма полярных позициях».

Период 1985-1999 годов является тем, что историки называют «спорным прошлым», и потому современники и потомки будут еще долгое время ломать копья, рассуждая о том, «что случилось с Родиной и с нами». Но уже сегодня, как никогда остро, мы понимаем, что именно память о прошлом и отношение общества к собственной истории самым непосредственным образом влияет на выбор траектории будущего. Считается, что с развитием науки и внедрением технологических инноваций государственное управление само по себе становится все более эффективным. Практика показывает, что это довольно спорное утверждение.

С одной стороны, действительно, появляется все больше новых инструментов, технологий, подходов, которые позволяют повысить нашу «информационную вооруженность» и степень адекватности понимания происходящих процессов. С другой стороны, один из парадоксов принятия решений, заключается в том, что получить 100-процентное подтверждение успеха или неудачи выбранной стратегии можно только после того, как она будет реализована. Несмотря на усиление влияния научного знания в управлении обществом и процессами трансформаций, выбор эффективной траектории развития всегда будет связан с риском, потому что в современном мире выбирать всегда приходится между многочисленными альтернативами, которые могут быть с какой-то степенью вероятности успешны в одних координатах и относительно неуспешны - в других.

Поэтому оборотной стороной любого политического или экономического решения, является признание личной ответственности, как за сделанный выбор, так и за его последствия. И эту личную ответственность за сделанный выбор должны принимать на себя не только политические лидеры, но и наука. Именно поэтому исследования истоков и уроков последней российской модернизации не перестанут быть актуальными: необходимо понять и оценить не только успехи и провалы государства в проведении реформ, но также успехи и провалы науки в обеспечении управления изменениями.

По большому счету, при всем разнообразии концепций и стратегий развития государств, их существует всего две: «суверенная» и «догоняющая». Нет ничего фатального в том, чтобы на определенное время выбрать образец для подражания (собственно, на этом мотиве основано повсеместное увлечение разнообразными рейтингами в XXI веке). Но важно понимать конечную цель «гонки за лидером»: постараться быстрее и легче преодолеть трудный подъем, чтобы затем вырваться вперед. Поэтому сегодня необходимо, что называется почаще «заглядывать в будущее», прогнозировать долгосрочные тренды мирового развития, чтобы точнее определить суверенные целевые ориентиры для новой российской модернизации.

 

А. Яник